Культура вне штампов

Новый взгляд философа.

Предлагает ли не наибольший украинский философ "современное прочтение" всей отечественной культуры - какой еще высшей читательской мотивации надо? Но прочтение книги - Мирослав Попович. "Культура. Иллюстрированная энциклопедия Украины" (К.: Балтия-печать) - оставляет по себе больше вопросов, чем приобретенных ответов.

Такая уже природа настоящей философии - не столько отвечать на "вечные вопросы" (а они именно такие, потому что каждое новое время толкует их по-другому), как менять ракурс взгляда на вечность. Пришло ли время по-новому глянуть на украинскую культуру? Давно. Двадцать независимых лет - длинноватый подготовительный период. И Мирослав Попович ставит себе задание: поскольку на длительном цивилизационном пути украинцы испытали достаточно большие влияния других культур, следует разобраться, что из тех заимствований стало "нашим", а что и по до сих пор является иноридном телом.

Понятное дело, автору было не обойти новомодный тренд просвещенского культурничества : заинтересованность Трипиллям. Утверждая мощность той цивилизации и кое-где заметное формальное влияние на определенные привычки и традиции современного украинства, философ, однако, доходит однозначного вывода: "Считать Трипольскую культуру прямой предшественницей славянства то ли вообще "противоукраинской" нет оснований". А вот о не менее загадочных ариях - вообще не пишет, считая, очевидно, гипотезы об их участии в украинском этногенезе еще менее научными за "трипольскую теорию". Не вспоминает среди творцов украинскую культуру и скифов, оставляя русского поэта Александра Блока наедине с его сетованиями ("Да, скифы мы! Да, азиаты"!).

Первой культурной катастрофой украинства М. Попович называет монгольское нашествие. Второй - уничтожение казаков в конце ХVІІІ ст. Между тем и тем - утверждение модерной (то есть, пост-средневековой) ментальности украинцев, которая через ту вторую культурную катастрофу так и не стала базовой для ментальности современной. Что же нам не удалось "спасти" со времен казачества?

М. Попович пишет о казацком "хозяйственном индивидуализме, который был основой европейской "протестантской этики", а следовательно, через казачество в тогдашней Украине утверждалась "этика европейского индивидуализма". Именно в этих координатах рождались понятие "личность" и "психологическая Европа". Философ осуществляет блестящий микроанализ тогдашнего украинского литературного апокрифа и отыскивает полную тождественность развития европейского и украинского (казацкой) человека - включительно даже с феноменом раздвоения личности и дилеммой Фауста.

Пик культурного прогресса казачества - это в то же время и вершина отечественного христианства. Вершина, на которую позже украинский человек уже не всходил; вершина и к в настоящее время далекая и недосягаемая, невзирая на камуфляжну набожность нынешних вождей. Под этим обзором интересной является трактовка М. Поповичем Хмельниччины. Это была последняя религиозная война Европы : "Восстание под руководством Богдана Хмельницкого подводило черточку под попытками украинской элиты достичь понимания с католической Вещью Посполитой". Межэтнические, а тем более социальные противоречия той войны, - факторы второго плана.

Следовательно "разрушение традиционной системы и переход к имперской светской культуре, который происходил параллельно с насильственной русификацией всей культурной жизни, прервало линию наследственности и сделало предыдущие достижения украинской культуры во многом недосягаемыми для наследников". Культурная катастрофа, вызванная русской оккупацией Украины в ХVІІІ ст., гвалтовно прекратила нашу интеграцию со светской и религиозной Европой, уничтожила цели направления гуманитарного развития. Например, украинскую философию. "В силу исторических причин вызов Сковороды остался почти неуслышанным", - пишет М. Попович, автор ранишой книги о Г. Сковороду. В рецензированном издании о Сковородинивски вызовы идет речь конспективно: слободской философ подошел к модерному "диалогу" со Святым Письмом, где мерилом становилась человеческая личность, - возможно, ему суждено было стать вторым Мартином Лютером?

Дальше наш автор характеризует Котляревского как первого яркого представителя уже оккупационной украинской культуры. А может, Иван Петрович именно завершил, как и Григорий Савич, предыдущую культурную эпоху? По крайней мере, Валерий Шевчук считает именно так, рассматривая Котляревского более чем политолога, чем литератора, который в своей "Энеиде" зашифровал государственную историю Украины и спрогнозировал ее перспективы, - и для нас, наследников, этот код так и остался недосягаемым, как об этом и пишет сам М. Попович?

А с рассмотрением культурных феноменов Шевченко и Гоголя вопросов у читателя значительно увеличивается. Понятно, что автору, который в свое время написал и книгу о Гоголе, трудно схарактеризувати своего героя на двух страницах. Временами М. По­пович теряется от этого дефицита авторского пространства аж так, что зневирюе и читателя: "Гоголь не вмещается в любые классификации". И как на это реагировать рядовому потребителю, которому и адресована рецензированная "Культура"?

Применяя естественные для популярного изложения бинарные оппозиции - "Шевченко был во всех отношениях полной противоположностью Гоголя", - автор однако не подает так же упрощенных альтернативных пар-характеристик. Зато рядом - лишь беглое упоминание глубинной и непрозрачной "темы кровавой жертвы у Шевченко", который требует разлогих комментариев. А в начале книги М. Попович пишет, что "жертва - центральный пункт языческого культа". Поскольку философ признает Шевченко первым украинским мифотворцем (№2 - Гоголь, №3 - Довженко), то интересно бы проследить влияние кода жертвы и в новейшей украинской культуре - вплоть до наших дней. "Язычники, стремясь нейтрализовать страх, приносили богам жертву. В новейшие времена жертва трансформировалась во взятку", - пишет в весьма интересной книге "Гоголь: бытие и страх" филолог Александр Ковальчук (Нежин: Нежинский государственный университет им. М. Гоголя, 2009). Так есть на бытовом уровне, но в геополитике взятку называют иначе - аннексией, например. Не есть ли это той же Шевченковой "кровавой жертвой"?

Упоминавшийся О. Ковальчук пишет о "симфонии страха, созданной Гоголем", и в интерпретации научного работника изменение украинского мира после отой второй культурной катастрофы выглядит так: "Доминантным при определении поведения человека является или стыд, или страх. . . Страх - наследство животного мира, стыд - проявление собственно человеческого начала (именно в нем заложенные механизмы ограничений, которые действуют в пространстве социума). Благодаря стыду осуществляется превращение "физиологии в культуру". Имперское государство - как форма организации общества - сделало ставку на страх.. Усиления компонента страха означает возвращение поздравительного вектора к формам долюдского существования, а следовательно, к уничтожению стыда".

Мирослав Попович не оперирует сквозными культурными кодами: жертва, страх, стыд. Жанр популярного издания, предложенный ему издателями, делает невозможной такую оптику. Иначе это была бы совсем другая книга, где картина украинской культуры вибудувана не за исторической вертикалью, а когда на горизонтали современной ментальности были бы выявлены отзвуки всех запущенных культурных кодов. И в такой плоскости читателя бы ожидали возможные ответы на весьма злободневные вопросы. Скажем, как в политической культуре современных украинцев вторит казацкий менталитет, где, с одной стороны, видим "осознание определенных прав и невозможность их воплощения в жизнь, которая порождала мятежную идеологию самозащиты лица", а из другого - "жестокость и непримиримость" того культурного наследства?

При гипотетическом горизонтальном срезе современной украинской культуры можно было бы с удивлением увидеть, что механизмы многих нынешних процессов работают на древнейшем культурном "топливе". Например, такое явление как барокко нео в нашей новейшей литературе. Или вот философ оригинально трактует т. зв. "феодальную раздробленность" Руси : это никоим образом не был упадок Киева, а стремительная регионализация за тогдашней европейской моделью: "Уменьшение удельного веса Киева в совокупном развитии всего края было следствием не падения столицы, а энергичного поднесения периферии, и сопровождалось уверенным дальнейшим развитием Киева". Этот ли механизм полностью и окончательно замещенный у нас противоположной византийско-московской парадигмой?

Немало и других "исторических" выводов философа просто требуют исследовательской проверки на уровне остаточной культурной энергетики. Читательская интуиция подсказывает, что Мирослав Попович напишет и такую книгу - слишком привлекательным выглядит процесс ее создания. Но и то, что уже сделано, - полностью адекватное лавреатскому статусу энциклопедии "Культура". Предложен издателями стильный и удобный дизайн текста, отборно иллюстрированный (в частности, и выделенными деталями, которые по-новому представляют хорошо известно целое), превращают книгу в такой себе музей на книжной полке. Музей с интригующими комментариями топ-экскурсовода.